Войны в Украине и против Ирана выглядят совершенно по-разному, но на самом деле их формирует одна и та же технологическая тенденция. К такому выводу пришел оборонный редактор The Economist в прощальном эссе, написанном перед уходом с этой должности.
Как передает "Хвиля", об этом пишет The Economist.
Главное изменение последних лет — новая "прозрачность" поля боя. Сенсоры, беспилотники и спутники делают видимым почти все, что происходит там, где воюют армии. Эта прозрачность никогда не бывает полной, но именно она стала определяющей чертой войны. По мнению автора, и Россия, и США начинали свои войны в расчете на быструю победу, а получили нечто похожее на тупик, где отсутствие победы все больше напоминает поражение.
Прозрачность держится на трех вещах: лучшие сенсоры, высокоточное оружие и сети, которые передают данные от первых ко второму. Дрон объединяет сенсор и оружие в руках одного оператора, поэтому его часто считают символом всей этой революции. Но сводить все к беспилотникам, предупреждает издание, слишком упрощенно.
За несколько лет на фронте в Украине образовался смертельный "пояс истощения", который когда-то был глубиной 5 километров, а теперь нередко достигает 30. Каждый день обе стороны производят тысячи FPV-дронов. По оценкам The Economist, в войне уже убито или ранено от 1,1 до 1,4 миллиона российских солдат. Потери Украины ниже — отчасти потому, что атаковать дороже, чем обороняться.
Бывший главком ВСУ, а ныне посол Украины в Лондоне Валерий Залужный считает, что крупномасштабная маневренная война сейчас "недостижима". По мнению генерала, она снова станет возможной лишь тогда, когда войны превратятся в бои роботов против роботов.
Впрочем, согласны не все. Профессор Колумбийского университета Стивен Биддл говорит, что масштаб "сенсорной революции" легко преувеличить. С появлением новых средств борьбы с дронами и глушилок баланс может снова качнуться в пользу наземных войск. Так, точность американских снарядов Excalibur из-за российской радиоэлектронной борьбы упала с 70% до 6% всего за несколько месяцев.
Изменилась и роль авиации. Господство в воздухе теперь дает меньше, чем раньше. Ниже 4 000 метров поле боя живет собственной жизнью, которой управляют дешевые массовые беспилотники — некоторые уже называют это "воздушным мелководьем". Израиль в Ливане имел и преимущество в воздухе, и лучшую разведку, но все равно был вынужден зачищать села пехотой и нести потери.
Лучше всего эту проблему иллюстрирует война против Ирана. Американская операция "Epic Fury" поразила 13 000 целей, Израиль добавил еще тысячи. Но способность Ирана отвечать сохранилась. По данным американской разведки, у Тегерана до сих пор остается 75% довоенных пусковых установок и 70% крылатых и баллистических ракет.
The Economist связывает это с давним соблазном военных — верой в "нокаутирующий удар", который якобы сам по себе приносит победу. Издание упоминает и о попытках наращивать темп поражения с помощью искусственного интеллекта: журналистка Катрина Мэнсон пишет, что американская система Maven в сочетании с языковыми моделями вроде Claude от Anthropic или французской Mistral, как полагают, способна выдавать до 5 000 целей в сутки.
Но количество целей все чаще подменяет стратегию, предупреждает автор. Во Вьетнаме американские подразделения получали награды за более высокие показатели убитых. В Афганистане бомбардировки называли сокрушительными, а Талибан в итоге победил.
Несмотря на все доказательства, политические лидеры, по мнению редактора The Economist, остаются в плену опасной иллюзии: что технологии в конце концов дадут им тот самый нокаутирующий удар.
